ВАРИАНТЫ СТРАТЕГИИ УРЕГУЛИРОВАНИЯ ГРУЗИНО-АБХАЗСКОГО КОНФЛИКТА

Лейла ТАНИЯ


Лейле Тания, доцент Абхазского госуниверситета, директор Исследовательских программ Фонда "Гражданская инициатива и человек будущего" (Сухуми, Абхазия)


От дефиниции конфликта к перспективе урегулирования

Как известно, исторические процессы оказали огромное влияние на балканские конфликты. Не меньшее значение они имеют и в конфликтах на Кавказе, в частности в грузино-абхазском противостоянии. История "действительно влияет на умы людей, их восприятие и отношения, которые в некоторых случаях укоренились в психологии нации или народа, передаваясь из поколения в поколение. Полагаю, что это должны понять представители Запада, где исторический аспект не так уж акцентирован"1. Здесь мы вплотную подходим к проблеме определения типа конфликта, и если говорить обо всем комплексе проблем, связанных с урегулированием, то в целом к проблеме концептуализации конфликта. Последнее предполагает анализ не только причин, стадий, движущих сил противоборства (конфликтогенеза), но и возможных технологий решения проблемы с учетом ее идентификации.

Другими словами, концепция конфликта во многом предопределяет и последующую логику урегулирования. Несмотря на активные миротворческие усилия международных посредников и самих участников конфликта, который продолжается свыше 10 лет, кавказские сообщества так и не приблизились к миру, что ставит под сомнение эффективность применявшихся стратегий урегулирования. В этом можно убедиться на примере грузино-абхазского противостояния, прежде всего в связи с неадекватной трактовкой самой его природы. Согласно общепринятому мнению, данное столкновение определяется как этнополитическое, однако сами индикаторы (характеристики), применяемые некоторыми авторами, говорят о возможном его толковании как конфликта в большей мере политического.

В современном мире этнических конфликтов (в их чистом виде) не бывает: большинство из них — следствие определенных исторических и политических обстоятельств, приведших в конечном счете к собственно этническому противостоянию. По мнению экспертов, чаще всего причина таких столкновений — неудовлетворенные базовые потребности в безопасности и сохранении (или развитии) национальной идентичности. В процессе эскалации противостояния, особенно при наличии коллективных этнических травм, к этническому противоборству приводят политические причины. Это сопровождается формированием разнонаправленных целей, интересов, ценностей, негативных этнических стереотипов и коллективных представлений, в том числе и "образа врага". А в политических конфликтах, как правило, больше задействованы политические элиты общества и предметом спора является власть или доступ к ресурсам.

Для определения типа конфликта имеет значение определение не только причин, но и носителей конфликтного потенциала (и дальнейшего их поведения), а также характер угроз, опасений и страхов (формировавших так называемый "образ врага"), которые присутствовали в сознании конфликтантов.

В рамках неофициальных миротворческих инициатив довольно часто, на наш взгляд, неправильно трактуют само понятие "образ врага" и его значение для развития грузино-абхазского конфликта. Между тем это один из важнейших показателей, позволяющих делать выводы об уровне противостояния, а также идентифицировать конфликт. Формирование "образа врага" в лице противостоящей стороны — закономерность большинства конфликтов, в том числе межличностных, имеющих тенденцию к эскалации. При этом общеизвестно, что образ какого-либо объекта (или явления) и сам этот объект — не одно и то же. Поэтому "образ врага" и реальный враг (или реальные враждебные действия) — понятия далеко не тождественные. Первое локализуется в головах людей, то есть в их сознании преломляется (или отражается) комплекс страхов, угроз, негативных индивидуальных и коллективных представлений, но необязательно и далеко не всегда проявляется в конкретных действиях.

Другими словами, "образ врага" — феномен или факт сознания (иногда подсознания), но не обязательно реальной действительности. Это может проявляться в конкретных действиях или поведении конфликтантов (как правило, уже в открытой фазе конфликта), а порой и не проявляться в конкретных действиях, что чаще всего и происходит в латентной фазе конфликта, когда на межличностном уровне этническая напряженность еще не выходит на поверхность.

В тоталитарном государстве сама система подавления потребностей и свободы волеизъявления не только индивидов, но и больших социальных групп, включая этнические, способствует тому, что многие межнациональные противостояния остаются в фазе потенциальных конфликтов. Так было и в Советском Союзе, вплоть до его распада.

Некоторые абхазские авторы считают2, что до войны абхазы не относили грузин к числу своих врагов. Свои доводы эти исследователи мотивируют тем, что в ином случае они (абхазы) не посылали бы своих детей учиться в Тбилиси или не прописывали грузин в Абхазии, а при каждой встрече "кидались бы друг на друга с кулаками". Однако подобное мнение свидетельствует по меньшей мере о непонимании самой природы развертывания конфликта, да и сути советской государственной системы тотального подавления прав и воли не только индивидов, но и больших общностей (народов).

Кстати, грузино-абхазский конфликт можно считать исключением из общего правила, поскольку хорошо известны регулярные открытые массовые выступления абхазов, несмотря на опасность репрессий со стороны режима. Эти выступления с требованиями обеспечения национального самосохранения и свободного развития исходили не от политических элит, а от национальной интеллигенции, в полупатриархальной Абхазии тесно связанной своими корнями с народом. Сам характер опасений и угроз (т.е. "образ врага") в большой мере имел этническую окраску. Политика репрессалий в отношении абхазского языка и культуры, осуществлявшаяся совершенно конкретными лицами грузинской национальности (причем не только высшими чиновниками, но и рядовыми исполнителями) формировала обобщенный "образ врага" по отношению к самой массе грузинских переселенцев, обладавших к тому же еще и социальными привилегиями.

Вопрос о том, когда в национальном сознании абхазов появился или начал формироваться "образ врага" в лице грузин, — фактически вопрос о том, насколько глубоки корни конфликта. Независимые грузинские исследователи3, признающие существование такого образа, чаще определяют его возникновение в 1930-е годы, хотя некоторые говорят и о начале минувшего века.

В рамках неофициальных инициатив распространена концепция, что противостояние абхазов и грузин не такое острое, как, скажем, армян и азербайджанцев, и "образ врага" возник только в ходе войны и после нее. К сожалению, столь поверхностный взгляд на историю и реалии грузино-абхазского конфликта укрепился и в ряде международных организаций. Между тем этот конфликт сложнее многих других, хотя бы потому, что, например, ни армяне, ни азербайджанцы (в отличие от абхазов) не стоят перед реальной угрозой физического исчезновения как этнос.

Идеализированная картина предвоенной стадии конфликта больше распространена среди абхазских и грузинских участников неофициального диалога, что лишь укрепляет устойчивый поверхностный стереотип данного противостояния среди международных акторов. Этот стереотип во многом определяет отношение последних к условиям и возможностям примирения, отражаясь в их предложениях по урегулированию (например, Документ Бодена).

По мнению некоторых участников неофициального диалога, "понимание угрозы со стороны Тбилиси все-таки было, но эта угроза связывалась с властями Грузии, а никак не с народом, я готов утверждать это. На бытовом уровне опасения, недоверие возникли только со времен, пожалуй, Гамсахурдиа. Естественно, после войны они усилились"4.

Подобная трактовка среди абхазов "образа врага" (или вообще отрицание его существования до войны) приводит к определению противостояния как конфликта скорее политического. Данная дефиниция конфликта предопределяет и дальнейшую логику урегулирования: через поиск взаимоприемлемого компромисса, вполне реального для политических конфликтов (в частности, через механизмы федерализации), — к возможным моделям общего государства.

Таким образом, теоретическая концепция конфликта во многом определяет и возможности его практического урегулирования. Политические конфликты действительно чаще всего могут быть разрешены наподобие деловых сделок, путем согласованного компромисса сторон. Но этот подход не имел успеха: во многом можно наблюдать радикализацию позиций противоборствующих сторон. Более того, как отмечали кавказские эксперты, "утилитаризация оценок конфликтов и подходов к их разрешению в определенных условиях нередко выступает в качестве катализатора" противостояний 5.

На наш взгляд, другой подход к дефинициям более соответствует истории и реалиям грузино-абхазского противостояния. Он базируется на критерии мотивов конфликтного поведения отдельных индивидуумов и общностей. Что движет в этих случаях людьми — материальные, прагматические интересы или ценности? В зависимости от ответа на этот вопрос конфликты дифференцируются на конфликты интересов и конфликты ценностей (или идентичностей)6. Хотя все они содержат в себе (в той или иной степени) интересы и ценности как стимулы поведения, но именно их соотношение определяет структуру противостояния. Политические конфликты — типичные примеры конфликта интересов, многие этнические (или этнополитические) часто несут в себе составляющую конфликта идентичностей. Последние, кстати, также могут начинаться как конфликт интересов (политический), но в ходе долговременной эскалации обостряться до более глубоких и тяжелых форм, какими считаются конфликты ценностей или идентичностей (этнических, религиозных и др.).

В этом аспекте важно, что грузинская политика нарушала не только гражданские и политические права абхазов, она покушалась на саму их национальную идентичность, осуществляя в сталинский период культурный геноцид, ассимиляцию абхазов, идеологическую фальсификацию их истории, лишая этот народ даже его самоназвания (пришлые апсуйцы, а не абхазы), что и привело к конфликту национальных идентичностей.

Данную категорию конфликтов практически невозможно разрешить путем переговоров, построенных на основе достижения компромисса или согласования интересов, как это делается по поводу прагматических объектов спора — например, власти или экономических ресурсов.

Если в конфликтах интересов путем определенных уступок действительно можно найти взаимоприемлемый компромисс, то уступки в конфликтах национальных идентичностей, в частности в грузино-абхазском, чаще всего означают слишком высокие риски для существования самой идентичности. Именно поэтому абхазы не соглашаются на федеративные модели. Западные эксперты, в частности, отмечали, что объединению Сербии и Черногории в одном государстве, в отличие от других балканских конфликтов, способствовало отсутствие сильного этнического антагонизма.

Большая часть кавказских конфликтов, несмотря на их сильную политическую составляющую, — конфликты ценностной природы. Как отмечают некоторые авторы, такие конфликты действительно трудно разрешать на основе компромисса7. Некоторые оценки, нивелирующие значение этнической основы локального конфликта в пользу его гражданского измерения, кажутся слишком абстрактными и утопичными. Во всяком случае, более реалистичным выходом из них предполагается создание новых объединяющих ценностей или новых идентичностей8, в которых гражданское измерение могло бы возникнуть на совершенно ином качественном уровне и в совершенно ином формате.

Некоторые конфликты на Кавказе вполне вписываются в концепцию, по которой процесс переговоров вовсе не обязательно должен приводить к их урегулированию, тем более к разрешению. Наоборот, во многих случаях можно наблюдать как непереговорное завершение, так и постепенное затухание конфликтов9. Грузино-абхазское противостояние, вероятно, может пополнить число конфликтов с непереговорным завершением, если определенный статус-кво между Россией и Западом окажется достаточно долговременным, а стороны не будут обладать собственными ресурсами, достаточными для изменения баланса сил. Во всяком случае, на переговорах абхазская сторона исходит из того, что вопросы государственного статуса Абхазии считаются де-факто решенными и не подлежат корректировке, в то время как в качестве основных для обсуждения выдвигаются вопросы о минимизации последствий войны, об обеспечении гарантий безопасности, темы гуманитарного и экономического характера, а также связанные с проблемой беженцев.

Модели, предлагавшиеся посредниками (Россией и ООН) в процессе урегулирования, — первоначально союзного, а впоследствии федеративного государства — подвергались резкой критике в общественном мнении Абхазии, что значительно повлияло и на официальный дипломатический курс абхазского руководства (протоколы о грузино-абхазском урегулировании 1995—1997 гг., Документ Бодена). А на неофициальном уровне, в частности в экспертных разработках и в рамках неформального диалога, озвучивались разнообразные подходы со стороны абхазских участников. В самом общем виде их можно было бы свести к трем основным.

1. Поиск взаимоприемлемого компромисса, в том числе с помощью демократических и правовых механизмов, а в перспективе и возможности существования общего государства как результата этого компромисса10.

2. Поиск промежуточных11 или других временных моделей взаимоотношений12, направленных на восстановление доверия и каких-то неконкретизированных форм сосуществования.

3. Обоснование принципиальной несопоставимости требований (позиций) Абхазии и Грузии13 в контексте вытекающего из них соотношения рисков для сторон, объективно свидетельствующее об отсутствии для Абхазии политической альтернативы, кроме независимости. Действительно, принципиальное различие мотиваций коллективного поведения в конфликте (обусловленных тем, на чем они основаны — на базовых потребностях или интересах) должно быть определяющим фактором при обсуждении реальных возможностей урегулирования, различных для каждой конфликтующей стороны. Так, очевидно, что компромисс со стороны грузин (в случае признания независимости Абхазии) будет заключаться в определенных экономических и политических потерях (хотя и необязательно), в то время как компромисс со стороны абхазов при их нынешнем демографическом состоянии будет касаться непосредственно проблемы безопасности нации и физического ее самосохранения. Для этого подхода характерен поиск аргументов — геополитических, экономических, военно-стратегических, которые могли бы свидетельствовать о том, что независимость Абхазии более предпочтительна с точки зрения интересов международного сообщества, чем насильственное восстановление территориальной целостности Грузии, чреватое новой вспышкой насилия в регионе.

Первые два подхода, весьма распространенные в сфере неофициального диалога, вполне вписываются, в определенной степени подтверждают и даже стимулируют нынешние подходы международных организаций к урегулированию данного противостояния. В то же время следует отметить, что концепция конфликта, широко представленная в рамках неофициального диалога, вряд ли имеет адекватную поддержку в элитном и массовом общественном сознании в самой Абхазии.

Возможно, именно этим объясняется то, что абхазские участники неофициального диалога, объективно оказывающие своими позициями определенное влияние на подходы международных организаций, не рискуют их обсуждать (за редчайшими исключениями), тем более популяризировать, в своем сообществе. Подобную тактику западные эксперты объясняют весьма значимым на Кавказе фактором этнической лояльности14.

Вероятно, небольшая эффективность народной дипломатии не в последнюю очередь связана именно с тем, что позиции, озвучиваемые в двустороннем диалоге, весьма часто не отражают реальных предпочтений и настроений самого общества. А это и приводит к отрыву неофициального миротворчества от реальной почвы конфликта, порой и к недоверию со стороны национальных элит и властей. Идеологизация подобных инициатив, когда серьезный анализ противостояния (и текущей ситуации вокруг него) приносится в жертву политической конъюнктуре и поверхностным стереотипам, к сожалению, стала общей чертой подавляющего большинства неофициальных мероприятий по урегулированию конфликтов на Кавказе.

В немалой мере ответственность за эту практику лежит и на международных организациях, что в конечном счете предопределяет неэффективность посреднической деятельности, недостаточно учитывающей (или вообще не учитывающей) специфичность и политико-культурный контекст различных конфликтов, в частности на Кавказе.

Различные стратегии урегулирования, использующиеся в грузино-абхазском и, вероятно, в других кавказских конфликтах, на официальном и неофициальном уровнях имеют свою внутреннюю логику, базирующуюся на ряде концептуальных моментов: на дефиниции противоборства, тактической линии, а также на оценке современного этапа и перспектив урегулирования. В целом можно выделить три достаточно отличных стратегии, иногда, впрочем, комбинирующихся под влиянием различных внешних и внутренних факторов в рамках официального и неофициального переговорного процесса: контактную, дистанцирования, интеграционную15. Тактическая линия конфликтантов в первом случае ориентирована на достижение компромисса путем двусторонних уступок, во втором — на тактику соперничества (для достижения одностороннего выигрыша), в третьем — на сотрудничество (во имя взаимного выигрыша).

Представляется, что ценностная природа кавказских конфликтов, когда невозможно добиться урегулирования путем переговоров, ориентированных исключительно на политическую составляющую этих конфликтов, предполагает совершенно иные критерии посреднической деятельности. Интеграционная стратегия позволяет разрешить эти противоречия, не ущемляя интересов ни одной из сторон и тем самым нивелируя сохраняющиеся причины конфликтогенеза, обусловленные неудовлетворенными базовыми потребностями или интересами враждующих сторон.

Меньше всего в практике кавказского миротворчества до последнего времени использовалась интеграционная стратегия, заключающаяся в поиске обходных путей урегулирования, через создание наднациональных интеграционных моделей. Хотя в общественном мнении, во всяком случае в Абхазии, она пользуется большим доверием, чем остальные.

Варианты стратегии урегулирования

Стратегия урегулирования

Дефиниция конфликта

Тактическая линия

Оценка современного этапа

Перспектива урегулирования

Контактная

Политический

Компромисс + сотрудничество

Временное этническое разделение

Общее государство

Дистанцирования

Этнополитический

Неполное избегание + соперничество

Непереговорное завершение (де-факто) конфликта.

Этническое и политическое разделение

Два независимых государства

Интеграционная

Конфликт идентичностей + этнополитический

Сотрудничество

Политическое и этническое разделение Поиск модели регионального консенсуса

Множество государств в рамках общекавказской интеграционной модели

Интеграционные инициативы и перспективы разрешения конфликтов

В последнее время не только представители региона, но и западные эксперты отмечают преимущества интеграционного подхода при разрешении кавказских конфликтов. Например, можно сослаться на известный "Пакт стабильности для Кавказа", разработанный бельгийскими специалистами. Несмотря на то что для кавказских участников он неприемлем в практическом плане — в частности, для непризнанных республик сохраняется вертикальная иерархия отношений, — сам подход выглядит вполне перспективным. Другая проблема подобных предложений — их ориентация на интересы прежде всего каких-то внешних, курирующих или патронирующих организаций, а не на приоритеты самих кавказских участников, причем вне зависимости от их международно-признанного статуса. В вышеупомянутом случае предполагалась, что такой организацией станет ОБСЕ. Однако разрешение конфликта невозможно, если не будут учтены интересы всех конфликтующих сторон и внешних акторов. "Пакт стабильности", пока единственный в своем роде документ, в этом аспекте не учел, прежде всего, интересы России, дистанцировав ее от прямого участия в кавказских делах, что в контексте достижения долгосрочной стабильности выглядит по меньшей мере не вполне реалистично.

Практический опыт кавказской интеграции, в частности в форме Горской республики, образованной после Октябрьской революции, и Конфедерации народов Кавказа, созданной накануне распада СССР, также позволяет анализировать причины провала проекта региональной интеграции. Вероятно, установка на достижение целей, связанных с интересами отдельных кавказских участников или их коалиций, а не с созданием всеобщей коллективной системы безопасности и сотрудничества, наряду с отсутствием серьезной мотивации поддержки этого проекта международными акторами предопределили его нежизнеспособность. Несмотря на это, общая потребность кавказских участников в безопасности и стабильности сохраняет идею региональной кавказской интеграции актуальной и привлекательной.

Интеграционные или наднациональные региональные модели могли бы способствовать созданию новых объединяющих ценностей (что является наиболее реалистичной базой для разрешения конфликтов ценностной природы), наподобие того, как европейская интеграция способствовала формированию европейской идентичности. Формирование кавказской идентичности как отражение взаимоотношений на базе сотрудничества (т.е. взаимного выигрыша), увеличила бы пространство и для поиска баланса интересов не только конфликтующих сторон, но и ведущих геополитических игроков.

Кроме того, в этом случае новые ценности и новые стандарты сосуществования кавказских народов, когда каждый них имел бы гарантии безопасности и развития на трех уровнях — международном, общекавказском и локальном (двустороннем) — постепенно трансформировал тяжелые этнополитические конфликты в гражданское измерение. Демократизация кавказских сообществ, поддерживаемая не на отдельных территориях, предпочтительных для некоторых зарубежных стран и международных организаций, а во всем регионе, создаст необходимые условия для развития внутренних государственных реформ и общекавказского демократического пространства.

Такой подход постепенно становится предпочтительным для многих европейских экспертов, понимающих, что вопрос безопасности отдельных наций и государств вплотную связан с формированием системы коллективного обеспечения гарантий безопасности. Идеи абхазских авторов о том, что общекавказские интеграционные структуры можно функционально связать с европейскими16, вполне согласуются с мнением, например, Бруно Коппитерса17 о том, что непризнанные государства могли бы быть как-то представлены в таких европейских организациях по безопасности, как ОБСЕ. Интересно, что структура Евросоюза предусматривает возможность входящих в него субъектов федераций отстаивать свои интересы.

Думается, что существуют объективные факторы, вследствие которых Россия может быть заинтересована в таком подходе к непризнанным государствам Кавказа, в том числе Абхазии. В частности, Москва начинает рассматривать такие государства в качестве важного элемента обеспечения ее интересов на Южном Кавказе. Как пишет российский аналитик А. Крылов, "…российские власти начали выстраивать систему обеспечения собственных геополитических интересов в Закавказье на принципиально новой основе. Наряду с Арменией и Ираном, активными участниками этой системы теперь становятся государства, не имеющие статуса юридически признанных независимых государств… Общая политика, сочетающая военное присутствие Москвы и финансовый потенциал Запада, способна стать действенным средством стабилизации всего Кавказского региона и создать плодотворную основу для мирного решения локальных конфликтов, подобных грузино-абхазскому противостоянию"18.

Вопрос в том, какие практические механизмы будут использованы для создания на Кавказе коллективной системы безопасности. Один подход, как отмечалось выше, заключается в том, чтобы региональные участники непосредственно были представлены в европейских организациях — ОБСЕ, Совете Европы, в перспективе и в Евросоюзе. Другой подход состоит в том, чтобы организовать переходную модель (Южнокавказское сообщество в "Пакте стабильности"), которая находилась бы под непосредственным патронажем, в частности, ОБСЕ. Оба эти подхода делают различия между признанными и непризнанными государствами Кавказа, сохраняя вертикальную иерархию взаимоотношений (которой уже давно нет в реальности), что и объясняет практическую невозможность их реализации в контексте обеспечения коллективной системы безопасности и сотрудничества.

На наш взгляд, предпочтительнее выглядит третий подход, предполагающий создание собственно кавказской интеграционной структуры, которая в качестве моделей могла бы использовать институциональные механизмы ОБСЕ и Европейского союза. При этом представительство кавказских государств не должно зависеть от их международного признания, если цель заключается в действительно равноправном и заинтересованном сотрудничестве. Международные гарантии безопасности обеспечивались бы присутствием в этой структуре России, ЕС, США, а также региональных держав — Турции и Ирана. Фактически цель должна заключаться в создании коллективной переговорной системы по типу Евросоюза, которая могла бы обеспечить равные права всем участникам и тем самым способствовать наиболее оптимальным решениям, построенным на основе регионального консенсуса.

Очевидно, что на начальном этапе приоритетными направлениями кавказской интеграционной модели должны быть: безопасность, экономическое сотрудничество и реабилитация региона, общая политика в правовой сфере. Выработка общекавказского права могла бы стать мощным инструментом регулирования противоречий, а в целом — строительства прочной демократической основы взаимоотношений государств и народов. Очевидно также, что, помимо следования международным, в частности европейским стандартам, подобная структура в большей мере учитывала бы этнокультурную специфику и политические традиции региона, нежели внешние акторы, у которых не всегда есть возможность глубоко вникнуть в эти вопросы при принятии решений. Более того, институционализация региональной интеграции позволит сформировать скоординированную общекавказскую внутреннюю и внешнюю политику, созвучную современным демократическим ценностям и международно-правовым нормам, направленную на ликвидацию и предотвращение прежде всего внутрикавказских угроз, чреватых полной дезинтеграцией региона. При этом конфликтогенные отношения смогут трансформироваться в другую форму — цивилизованную экономическую и политическую конкуренцию, примерно так, как это происходит на фоне сотрудничества в системе Евросоюза.

Представляется, что если на первом этапе данный процесс может начаться с отдельных государств, то в перспективе он должен включать всех кавказских участников — и российский ареал Кавказа, и Южный Кавказ. Думается, что неразрешимая сегодня дилемма локальных конфликтов "территориальная целостность — право на самоопределение" будет разрешена естественным образом самой жизнью в условиях активной интеграции. В некоторых случаях, возможно, возобладает первый принцип, в некоторых — второй, но, вероятнее всего, противопоставление этих принципов, уже сейчас оцениваемое многими экспертами как политический анахронизм, потеряет какой бы то ни было разумный смысл. Интеграционный процесс фактически может служить условием и социально-политическим фоном для постепенного и поэтапного урегулирования конфликтов, основанного на совершенно иной логике — приоритете коллективных интересов в регионе и консенсусной модели принятия решений.

Думается, что при наличии политической интуиции и воли кавказских участников, а также при заинтересованной поддержке со стороны международных институтов, процесс обсуждения институциональной структуры региональной модели интеграции должен начаться как можно раньше. Во всяком случае, предложения связать функционально международные механизмы обеспечения безопасности и сотрудничества (используя при этом возможности России и западных, в частности, европейских государств) с общекавказскими теперь уже не выглядят абсолютной утопией, а, напротив, представляются серьезным инструментом достижения на Кавказе прочной стабильности.


1 Бленди Ч. Кавказский регион. Новые вызовы безопасности. В сб.: Формирование атмосферы мира, стабильности и доверия на Южном Кавказе, Ереван, 2002. С. 50.
2 См.: Акаба Н. Миф о троянском коне // Эхо Абхазии, 2002, № 42 (351).
3 См.: Нодия Г. Конфликт в Абхазии: национальные проекты и политические обстоятельства В кн.: Грузины и абхазы. Путь к примирению. М.: Весь мир, 1998. С. 30.
4 Инал-Ипа А. Аспекты грузино-абхазского конфликта // Ирвайн, 2001, № 6. С. 40.
5 Зардарян М. Проблемы урегулирования конфликтов в контексте современных геополитических трансформаций. В сб.: Формирование атмосферы мира, стабильности и доверия на Южном Кавказе. С. 85.
6 См.: Авксентьев В. Этническая конфликтология в поисках научной парадигмы // Stavsu.ru, 2002. С. 7.
7 См.: Там же. С. 8.
8 См.: Там же. С. 10.
9 См.: Авксентьев В. Проблема исхода этнических конфликтов: современные воззрения // Материалы конференции "Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти, гражданского общества". Ставрополь, 2002 [Stavsu.ru].
10 См.: Акаба Н., Инал-Ипа А. Стенограмма грузино-абхазской встречи в Тбилиси // Гражданское общество (Сухуми), 2000, № 5. С. 5—7.
11 См.: Лепсая А. К проектам урегулирования. В сб.: Аспекты грузино-абхазского конфликта // Ирвайн, 2001, № 7. С. 213.
12 См.: Кварчелия Л. В сб.: Аспекты грузино-абхазского конфликта // Ирвайн, 2000, № 4. С. 121.
13 См.: Дамения О. В сб.: Аспекты грузино-абхазского конфликта // Ирвайн, 2002, № 8. С. 34; Тания Л. Общественное мнение и грузино-абхазский миротворческий процесс. В сб.: Новая Евразия: Россия и страны ближнего зарубежья. М., 2002. С. 104.
14 См.: Коппитерс Б. Федерализм и конфликт на Кавказе // Московский Центр Карнеги, М., 2002, № 2. С. 37.
15 См.: Тания Л. А. Указ. соч. С. 93.
16 См.: Тания Л. Коллективная безопасность и урегулирование конфликтов на Кавказе // Эхо Абхазии, 1998, № 13 (129).
17 См.: Коппитерс Б. Указ. соч. С. 49.
18 Крылов А. Грузино-абхазский конфликт: роль внешнего фактора // Центральная Азия и Кавказ, 2001, № 4 (16). С. 204, 208.

SCImago Journal & Country Rank
build_links(); ?>
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL