О ВОЛЕ К КУЛЬТУРЕ.

(Продолжение. Начало в № 16)

Шариф ШУКУРОВ
Рустам ШУКУРОВ

КРАСНАЯ НЕВЕСТА


(русские в Центральной Азии)

Понять современную жизнь Центральной Азии можно только через призму русского в ней владычества. Слишком многое напоминает о России, ее социальных институтах, языке, культуре. Бурная, противоречивая русская история оставила неизгладимый след в судьбах центрально-азиатских народов.

Иранский эпос в изложении персидского поэта XII в. Низами повествует о рыцаре по имени Бахром Гур, который задумал жениться на семи красавицах, дочерях семи царей вселенной. Прибывших невест Бахрам Гур расселил в семи дворцах, окрашенных в символические цвета семи планет; тех же цветов, что и жилища, были роскошные убранства их обитательниц. Невесту из северной страны Русов поместили в четвертом доме, покровительство которому оказывал Марс - олицетворение железа и войны. Дворец и платье северной красавицы были окрашены красным.

Через восемь столетий после записи этой поэмы поэтическое иносказание стало реальностью: таджики и жившие рядом с ними тюрки породнились со страной Русов, слившись с нею в единой империи.

Сравнение России с невестой могло бы показаться необязательным и слишком литературным, если бы не авторитетное признание русских философских гениев нынешнего века, увидевших в русском национальном характере настораживающие женские черты, или по выражению Николая Бердяева, “вечно-бабье” (См., например, Бердяев Н. О "вечно-бабьем" в русской душе // Судьба России. М., 1990. С. 36–48) . Эта женственность угадывалась в избыточной погруженности славянского сознания в первозданную стихию, в женской податливости, в зачастую опасной хаотичности. Женское находилось в непрестанной борьбе с мужским началом в национальном русском духе – началом сугубо активным и светоносным, овладевающим собственной национальной стихией в творческой работе пробужденного духа. Н. Бердяев прямо называет Россию “невестой”, вступающей в брак с мужским началом европейцев (византийцев, германцев, французов, англичан), умерявшим хаос славянской стихии. Именно этому взаимодействию с европейским духом Россия была обязана своей приверженностью Христианству, своими европейскими социальными институтами, европейской образованностью высших классов.

К теме “женского” в русском характере и судьбоносного его воздействия на среднеазиатскую жизнь придется еще возвратиться, а сейчас, продолжая эту аналогию, отметим, что в Центральной Азии Россия встретила дряхлого старца-мусульманина, воинские и духовные подвиги которого уже ушли в прошлое, который, быть может, устав от суетной жизни, бесстрастно и терпеливо ждал перехода в мир иной ...

На пути к Индии

Русские, по сравнению с большинством других европейцев, довольно поздно включились в колонизационное движение. Мечты о богатейшей Индии, уже со времен Александра Македонского будоражившие умы западноевропейцев, только в правление Петра Великого (1689–1725) обретают актуальность для русского сознания.

Из русских владений на Каспийском море и из Сибири до Петра доходили слухи о существовании сказочно богатого Бухарского эмирата, торгующего напрямую с Индией. Как докладывали царю, Бухара обладала самым значительным в этой части Азии запасом червонного золота, добываемого из песков Амударьи. Более того, доносили разведчики, Амударья берет начало в Индии, а до последних времен впадала в Каспий, пока хивинские ханы, перекрыв старое русло, не направили ее в Аральское море. В уме Петра зародился фантастический план повернуть Амударью в Каспийское море и, двигаясь речным путем, если и не добраться до Индии, то покорить Бухару и обрести для России, не имевшей тогда золотой добычи, амударьинские прииски. В то же время царь отправляет посла в Персию, которому, в частности, поручает выяснить, “какие где в море Каспийское реки большие впадают, и до которых мест по оным рекам можно ехать от моря, и нет ли какой реки из Индии, которая-б впадала в сие море.” (Соловьев С.М. Рассказы из русской истории XVIII в. // Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 697–698.)

После неудачи первых пробных шагов в поисках “индийского” пути, Петр поставил задачу более реалистично – прежде следует покорить Центральную Азию, войдя в нее через обширные степи, заселенные казахскими кочевниками.

Амударья, конечно, никогда не впадала в Каспийское море, а начало она берет никак не в Индии, а от слияния рек Вахш и Пяндж в предгорьях Памира. Однако, несмотря на ошибочность первоначальной информации, замыслы Петра неожиданно предстают в виде некоего архетипа последующих акций России в этой части света вплоть до сего дня.

К примеру, даже такая, на первый взгляд, вполне прожектерская и второстепенная идея, достойная времен египетских фараонов, как изменение русла великой реки в угоду сиюминутной потребности, – и она в том или ином виде продолжала волновать умы русских. В конце просвещенного XIX в. в русском обществе живо обсуждались планы поворота Амударьи из Арала в Каспийское море. При этом сторонники проекта отмечали, что в результате этого “если бы даже все Хивинское царство обратилось в пустыню, то доход получаемый нашим купечеством и казной ... далеко превзойдет доход нынешнего ханства и, следовательно, в общем человечество выиграет”. (Газета "Туркестанские ведомости". 1871 г. № 31.) Дело , к счастью, ограничилось лишь разрушением двух древних плотин на Амударье. Вмешательство в экологический балланс закончилось тогда печально: Амударья затопила Сарыкамышскую впадину, где образовалось обширное безжизненное море, существующее до сих пор. Этот и подобные ему опыты однако не остудили инженерного воображения большевиков – преемников царской России. Последний великий проект подобного рода чуть было не осуществился в 1980-ых годах, согласно которому предполагалось повернуть в Центральную Азию для орошения пустынь сибирские реки. То ли дороговизна проекта, то ли здравый смысл все-таки заставили главу КПСС М. Горбачева остановить уже начинавшуюся стройку.

Русский характер никогда не пугала перспектива кардинального передела естественного порядка вещей. Напротив, чем более трудоемкой и масштабной виделась эта работа по разрушению прежнего и возведению нового, тем с большей страстью Россия берется за ее осуществление. Таков был Петр, таковы были и большевики. Как не вспомнить известные строки Максимилиана Волошина:

Великий Петр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить,
Склонениям и нравам вопреки,
За сотни лет, к ее грядущим далям.

Другой элемент Петровского завещания – завоевательное движение к Индии, так же прочно вошел в футурологические грезы российской политики. Европейская страсть к Индии, которую с этих пор в полной мере разделил и русский дух, загадочна и иррациональна. Не только грандиозные деяния раннего европейского колониального движения совершались под знаком стремления к Индии, но и позже, в век рационализма, мысли об Индии не покидали европейских стратегов, искавших новые пути туда через Россию. Стоит вспомнить Наполеона I, который в 1801 г. предложил русским совместный рейд в Индию через Герат, Кандагар и Кабул. Стоит вспомнитьи “новых романтиков” – нацистов, всерьез обдумывавших в конце 1930-ых германский поход на Индостан. “Бросок на Юг” до благодатных вод Ганга взволновал сегодняшних подражателей нацистов, теперь уже русских.

Реальный путь к Индии для России начался лишь после Крымской войны 1853–1856 гг. Поражение в этой войне ознаменовало провал попыток России самоутвердиться в Восточной и Центральной Европе как ведущая экономическая и политическая сила. В поисках рынков сбыта и источников сырья Россия обращает свой взор на Центральную Азию. Не только экономическая выгода и угрожающе возросшее там влияние Великобритании, но и желание восполнить горечь недавнего поражения толкают Россию на ее покорение.

Русские прекрасно осознавали, что от них не потребуется многой крови для покорения среднеазиатских княжеств – Бухарского эмирата, Хивы и Коканда. Три главных державы Центральной Азии испытывали тотальный и явно застарелый кризис, не умея собственными силами выйти из перманентных войн между собой. Повсюду в регионе расцветали губительные для созидательной жизни локальный сепаратизм и бесконтрольная вольница кочевников. Деспотическая власть местных правителей – последние десятилетия людей сплошь мелких, ограниченных и развращенных, – лишь усугубляла пороки изжившего себя средневекового порядка.

Как и предугадывал Петр, главным плацдармом русских завоеваний стали казахские степи. В 1864–1876 гг. Россия аннексирует Кокандское ханство и включает его во вновь образованное Туркестанское генерал-губернаторство. В новую провинцию вошли обширные земли юга Российской империи от Арала и до Кашгара. Во главе Русского Туркестана встал генерал-адъютант К.П. фон Кауфман, русский подданный немецкого происхождения, талантливый полководец и администратор, которого русские публицисты наградили почетным титулом “завоевателя и устроителя Туркестана”, а местные тюрки именовали “полуцарем”. С запада от Каспийского моря русские продвинулись в Мангышлак и далее в Ахалтекинский оазис и образовали тут Закаспийскую область (1881).

Если перечисленные земли вошли в состав Российской империи, то для Бухарского эмирата и Хивинского ханства завоеватели, проявив изрядную долю здравого смысла, уготовали иную судьбу.

В результате нескольких победоносных операций русские вынудили бухарского эмира заключить так называемый “договор о дружбе” (1873 г.) Россия решила воспользоваться религиозным и политическим авторитетом эмира, как формального главы центрально-азиатского Ислама, и безоговорочно признала всю полноту суверенитета Бухары как во внешней, так и во внутренней политике. По условиям соглашения, Бухара лишь уступала русским захваченный ими еще в 1868 г. Самарканд и ряд других территорий, а также обещала открыть свои рынки, сухопутные и водные пути для широкого проникновения русских товаров.

Вопреки широко распространенному заблуждению Бухарский эмират с точки зрения юридической не только никогда не являлся частью Российской империи, но и не находился под русским протекторатом. Зависимость Бухары от России носила фактический, но не правовой характер. Юридическую безосновательность причисления Бухарского эмирата к российским владениям прекрасно осознавали большевики. Они, покорив Бухару в 1920 г., поставили на место свергнутого эмира послушное Москве правительство и вновь официально признали ее независимость. Лишь в 1924 г. красная Бухара добровольно вошла в состав СССР. Впоследствие советские правители будут широко использовать подобные “договоры о дружбе”, как средство создания и скрепления всемирной системы союзных государств, московских сателлитов.

Иначе строились отношения России с разгромленным в 1873 г. Хивинским ханством. Над Хивой русские установили классический протекторат, вынудив хана признать себя “покорным слугой императора всероссийского”, и ограничив его власть не только во внешней, но и во внутренней политике. Важно отметить, что русские вмешались в давний и кровопролитный узбекско-туркменский конфликт и, приняв сторону узбеков, карательными рейдами усмирили мятежных туркмен.

Таким образом, Россия в течение каких-нибудь десяти лет сделала значительный шаг в сторону Индии. Однако, как это ни парадоксально, последствия этого шага оказались прямо противоположными желаемому и скорее еще более отдалили Россию от вожделенной цели. Соперничество с англичанами, имевшими устойчивые позиции в Афганистане, привело к тому, что Центральная Азия превратилась не столько в мост, связавший Европу и Индию, сколько в преграду их разделившую.

Изоляция Центральной Азии от мусульманского и индийского Юга приобретает реальные очертания в 1894 г., после объединения России и Бухарского государства в таможенном союзе и размещения русских пограничных гарнизонов на южных рубежах эмирата. ( 4. См., например: Жуковский С.В. Сношения России с Бухарой и Хивой за последнее трехсотлетие. Петроград, 1915. С. 195–196 (Приложение № 6).) Эта внешняя южная граница русской сферы влияния в Центральной Азии – заслон для нежелательных политических и экономических влияний, – сохраняется почти без изменений до сегодняшнего дня.

Одним из важных последствий русского завоевания для народов Центральной Азии явилась, таким образом, полная переориентация традиционных внешних связей региона. Впервые в своей истории Центральная Азия поворачивается спиной к Югу и обращается лицом к Северу. Россия одним могучим рывком вывернула поток центрально-азиатской жизни из его естественного русла и направила его в противоположном напрвлении.

По воле судьбы, российские мечтания об Индии материализовались в покоренной Центральной Азии. Точно так же некогда испанцы нашли свою Индию в Америке.

Завоевание или соединение?

Начальный добольшевистский этап русского завоевания в Центральной Азии, несомненно, нес много позитивного как для местных тюрков и таджиков, так и для самой России. Россия, помимо разносторонних политических и экономических выгод, впервые в своей истории столкнулась вплотную с Азией “Тысячи и одной ночи”, с активной творческой культурой, начало которой терялось в Ясперсовом “осевом времени”. Интенсивная энтропия духовной энергии, прогрессировавшая по мере нарастания варварской кочевой экспансии, значительно истощила эту древнюю цивилизацию, которая в последние столетия бросала остаток сил на простое воспроизводство себя. Тем не менее встреча с этим миром, заряженным живым воспоминанием о своем былом величие, открыла для русского духа иной, неведомый опыт духовного бытия. Русский интеллектуал напишет в 1920-ых годах слова, совершенно невозможные для российского сознания XIX в.:

“Европейцы поняли, что только Восток показал полностью духовную мощь человека, громадную непосредственную силу его мысли и чувства, которая была так велика и без могучего оружия знания. В этом сознании европеец черпает веру в будущее этого изумительного человека. Без Востока мы бы этого не знали ...”. (Ольденбург С.Ф. Предисловие к первому номеру журнала "Восток", Петроград, 1920.)

Глубокий и сознательный интерес к исламо-арийской цивилизации успел тогда охватить лишь узкий круг петербуржских интеллектуалов и был сознательно искоренен революционным режимом после 1917 г. Сейчас в конце XX столетия русские оказались отброшенными далеко назад в своем знании Востока. Это еще один парадокс истории: сосуществование с обширной мусульманской общиной в рамках СССР только отдалило русское сознание от беспристрастного знания Востока, наполнив его плоскими негативистскими стереотипами и плохо скрываемым страхом пред загадочной сутью “исламистов”.

Создание европейцами мировых империй, несомненно, объединило мир, сблизило гетерогенные традиции. Беспрецедентный по своей интенсивности обмен между цивилизациями стал возможным благодаря европейскому империализму. Россия сыграла в Центральной Азии ту же роль, что и Англия в Индии, а Франция в Северной Африке. Россия не только существенно структурировала и очистила повседневную азиатскую жизнь, но и совершила в нее благотворную инъекцию новейших европейских достижений. Эта инъекция, конечно, включала в себя, в первую очередь, элементы материальной культуры: современные средства коммуникации, современное книгопечатание, электричество и т.п. – словом, весь комплекс плодов европейского технологического бума.

Однако не менее важным оказался для Центральной Азии и другой эффект встречи с Россией – духовный. Азия, впавшая в Броделевское longue durйe творческой стагнации, вдруг оказалась в самом чреве (или, как выразился А. Солженицын, – “подбрюшье”) европейской державы. Бухарский или самаркандский интеллектуал, ощущавший себя мастером и владыкой в пространстве традиционного знания от алхимии и астрологии до техники мистических озарений, внезапно с удивлением обнаружил, что его мир – лишь частица необозримого космоса, наполненного разнородными и разновременными идеями и созданного многовековыми усилиями бесчисленных народов. Завеса неведения пала, и Центральная Азия, узрев мир “таковым, каков он есть”, вкусила дары новоевропейского универсализма.

Не только благодаря военному превосходству европейской армии Центральная Азия столь легко уступила пришельцам. Центральная Азия в силу своего цивилизационного опыта поняла и приняла условия игры, предложенные Россией. Мусульмане покупали у России социальную стабильность и процветание торговли, почитавшиеся на Востоке главным оправданием мирской власти. Стабильность и торговля превратились в главные внешние атрибуты мусульманско-русского компромисса в Центральной Азии. Уступая ту или иную меру своего суверенитета, Азия покупала у русских шанс на возобновление созидательной цивилизационной работы. ( Шукуров Р. По дороге в Индию // Родина, 10, 1995, с. 30–33.)

Две настораживающие тенденции

Политика России в аннексированных землях в целом отличалась осмотрительностью и вполне соответствовала европейским стандартам. Колониальная администрация сразу отказалась от форсированного демонтажа исламских структур, хотя в публицистике призывы к этому настойчиво повторялись. В Русском Туркестане сохранялось три столпа исламской социально-религиозной системы: сеть мусульманских начальных и высших школ (мактаб, медресе), которые обеспечивали воспроизводство религиозного знания; сеть мечетей и святых мест, обеспечивавших свободное исправление культа; сеть шариатских судов, обеспечивавших поддержание мусульманских норм жизнь.

Россия избегала откровенного вмешательства в частную жизнь мусульман, ограничивая свой контроль преимущественно публичной сферой. Вероятно, поэтому Туркестан под властью Романовых не знал по-настоящему массовых антирусских антиколониальных движений. Однако, зададимся вопросом, каковы были истинные мотивы этой замечательной терпимости русской колониальной администрации?

Уже в период владычества Романовых проявлются две взаимосвязанные тенденции, обратившиеся с приходом к власти большевиков в основополагающие принципы русской колониальной политики в Центральной Азии: во-первых, антиисламизм, или неприятие русским политическим сознанием Ислама как религии и цивилизационного феномена; во-вторых, антииранизм, или опора на тюркский этнос в государственном и культурном строительстве. Русское общество, несмотря на долгое и тесное соседство с Исламом, было и остается доныне антиисламским по преимуществу. Это важно всегда помнить при анализе современной политики России как в своих бывших колониях в Азии и на Кавказе, так и в “дальнем” зарубежье. В XIX в. средоточием антиисламизма в России являлось довольно широкое интеллектуальное движение, охватившее православное миссионерское духовенство и ориенталистов, объединенных своеобразным исламоведческим центром в Казанской Духовной Академии. Экспансия России в Азии и на мусульманском Кавказе рассматривалась миссионерами как очередной акт вековой христианско-мусульманской борьбы, как прямое продолжение Крестовых походов Средневековья. Сторонники этого движения говорили о “естественности и необходимости настойчивой противодеятельности в России такому бесчеловечному, государствогубительному противохристианскому учению” как магометанство. (Материалы для изучения и обличения мухаммеданства. Кн. 1. Казань, 1873. Подробнее об антиисламском общественном движении в России см.: Шукуров Р. Россия и Ислам //Независимая газета, 9 июля 1991.) Заметим, что цитированная фраза прозвучала в 1873 г., когда в пределы России вошел Туркестан с почти десятимиллионным мусульманским населением.

Фон Кауфман не допустил создания на территории Туркестана православной миссии, однако и он (как и подавляющее большинство русских в Туркестане) был далеко не чужд антиисламским настроениям, которые проявлялись в его деятельности, конечно, в более приглушенной и цивилизованной форме. Среди русской высшей и средней бюрократии, ориентированной в своих цивилизационных установках на западные теоретические разработки, господствовала идея, точно выраженная хорошо известным в России Э. Ренаном: “Ислам может существовать только как официальная религия; он исчезнет, как только низведется до уровня религии свободной и индивидуальной”. (Renan E. Peuples semitiques. Paris, 1862. P. 22.) Сам Фон Кауфман не раз почти в тех же словах повторял эту мысль, превратившуюся в один из важнейших принципов русской политики в Азии.

Россию удерживали от крупномасштабного переустройства мусульманской жизни соображения разумной экономии своих сил. Русская администрация не взваливала на свои плечи лишних забот, оставляя значительную долю суверенитета местной элите. Вместе с тем русская власть вела в Туркестане целенаправленную, хотя и неторопливую, работу по ликвидации высших, консолидирующих мусульманскую общину, уровней религиозно-административной системы. Русские сохранили локальные шариатские суды в городских кварталах и селах, но при этом упразднили консолидирующий их институт провинциальных верховных судей (кози-калон). Не закрывая мечетей и медресе, русские упразднили институт шейх-ул-ислама (“исламского пастыря”) – высшего авторитета в религиозных вопросах.

Словом, насущную проблему Россия видела в децентрализации исламской социально-конфессиональной структуры, за которой последовал бы и постепенный ее демонтаж. На этом первом этапе децентрализации исламских структур официальной нормой русского администрирования явился безусловный отказ от любых действий, которые могли бы расцениваться как “поддержка, охрана значения и выражение внимания” к сугубо мусульманским институтам и их представителям. Таким, образом, в Русском Туркестане правительством практиковалась особая форма “конфессионального” апартеида и сегрегации по отношению к мусульманскому населению.

Однако наиболее важным в этой политике “тихого” подавления мусульманства явилось то, что русские с самого начала попытались использовать в ней этно-культурную неоднородность Центральной Азии.

Приведем весьма красноречивую цитату из сочинения В.В. Радлова, одного из наиболее прославленных русских востоковедов, суждения которого прямо влияли на политику русской администрации: “Мы видим (в Центральной Азии – Авт.) борьбу двух элементов: народного тюркского и персидско-арабско-мусульманского. К сожалению, последний уже взял верх и тормозит развитие народа. Прогресс был бы здесь возможен лишь в том случае, если бы народный тюркский элемент смог получить со стороны европейской цивилизации помощь, которая бы парализовала превосходство мусульман. Сейчас, когда в степях еще силен народный дух, это не трудно, но помощь должна быть оказана немедленно. Точно так же как в Турции хитрый, изворотливый и деятельный грек противостоит ленивому, инертному, но честному турку, в Средней Азии хитрый, целеустремленный перс является противоположностью нерасторопному, инертному татарину”. (Радлов В.В. Из Сибири. М., 1989. С. 567.)

Разумеется, вряд ли сегодня можно согласиться с Радловским пониманием “народного” и “прогрессивного”, равно как и его решительным противопоставлением между мусульманством и тюркскими народами, для многих из которых принадлежность к исламской ойкумене превратилась еще в средневековье в неотъемлемый элемент самоидентификации. Однако в словах востоковеда можно усмотреть долю истины, особенно, в применении к той этно-культурной ситуации, которая сложилась в регионах со все еще многочисленным таджикским (“персидским” – по терминологии Радлова) населением. Таджики, жившие в Бухарском эмирате и в Русском Туркестане (в Зарафшанской и Ферганской долинах), действительно, играли главенствующую роль во всем, что касалось науки, религии, судопроизводства и, отчасти, администрирования. Именно таджики – как этнические, так и ассимилированные ими тюрки, – составляли костяк традиционализма, закаленного вековой борьбой с кочевой стихией, на подсознательное и осознанное сопротивление которого натолкнулась русская власть. В силу этого таджикский элемент был менее удобной опорой для империи. Он был структурирован и укоренен в традиции в неизмеримо большей степени, нежели тюркское начало – молодое, необремененное исторической памятью, а потому и более подвижное, восприимчивое и изменчивое.

Таджикское духовное преобладание не только обогащало первоначальные языческие культуры тюркских народов, но, одновременно, как отмечал Радлов, и сковывало собственные творческие потенции тюрков.

Не углубляясь в эту обширную и сугубо специальную тему, приведем лишь один пример. В XI в. кочевые сельджуки покорили восточные провинции Византийской империи и создали там свое государство, давшее начало современной Турции. Уже через каких-нибудь 200–300 лет после первого массового проникновения тюркских племен в Анатолию, в тюркской среде зарождается высокая словесность на языке турки. Возникновение национальной литературы – первый признак пробуждения этнического самосознания. В Центральной Азии полноценная литература на тюркском языке возникла лишь в XV в., то есть через 800–900 лет (!) после возникновения тут первого тюркского государства.

Это сравнение говорит само за себя. Успешная пропаганда таджиками исламо-арийских культурных ценностей сковывало этническое созревание тюрок, подавляло в них чувство национальной самобытности. Тюрок, не знающий по-фарси, не включенный в сферу иранской культуры, вплоть до начала XX в. оставался в Центральной Азии человеком “второго сорта”, “неотесанным деревенщиной”.

Именно это культурное неравноправие подметила русская власть и не преминула им воспользоваться. Подобно Радлову, русская администрация узрела в тюрках неиспорченный Исламом “народ”, а в таджиках – фанатичное, реакционное ярмо на шее у “народа”.

Ставка русских на представителей тюркского этноса проявляла себя весьма разнообразно. Преимущественно тюрков привлекали к работе в колониальной администрации. Именно тюрки стали главным объектом русификаторских и европеизаторских опытов колониальной власти. Чтобы изменить этно-культурную ситуацию в регионе, русские усиленно способствовали оседанию кочевых тюрок на земли. Этому, в частности, способствовало широко развернувшееся строительство городов в степи. О первостепенной роли русского градостроительства в будущей судьбе тюркских народов свидетельствует хотя бы тот факт, что три сегодняшних столицы тюркских государств были основаны русскими: Алма-Ата выросла из русской крепости Верный (заложен в 1854), Ашгабат основан русскими в 1881 г., Бишкек – русский город, возникший в 1878 г. рядом с киргизским селом.

Однако следует особо подчеркнуть, что означенная ориентация русской администрации на тюркский элемент, оставаясь достаточно невинным средством влияния, не переросла в этническую политику и не превращалась в дискриминацию таджикского населения по национальному признаку. Последнее произойдет позже, в следующую эпоху, с приходом к власти большевизма.

Тюркский ответ

Россия, опираясь на тюрков, желала видеть в них безгласное орудие, лишенное собственных, не зависимых от России культурных интересов. Русские полагали, что освободив тюрков от “исламского рабства”, они сумеют заполнить образовавшийся культурный вакуум русской идеей. И в этом, обычно осторожные колонизационный власти, глубоко просчитались. Вакуум в умах молодых тюрков из Туркестана, лишенных традиционного исламского образования и обучавшихся в российских высших гражданских и военных школах, заполнила отнюдь не восторженная лояльность к русской власти, но недавно созревший тюркский национализм.

Тюркский национализм явился духовным ответом окончательно возмужавшего национального самосознания тюркских народов на уходящее в прошлое иго арабо-таджикской цивилизации и современную экспансию европеизаторства. Тюрки, выйдя из русла чуждых им цивилизаций, сделали первый самостоятельный шаг в творении своего собственного мира. К феномену новейшего тюркского самосознания мы уже обращались и вернемся к нему еще не раз. Сейчас же важно отметить следующее: тюркский национализм в начале XX в. оформился в некий идейный субстрат тюркского интеллектуализма; все многообразие идейно-политического спектра тюркской мысли проистекал из общего источника национализма. Исламисты разных толков, социалисты, коммунисты, либеральные демократы – все они, в первую очередь, были тюркскими националистами. Особенность тюркского национализма, его главное отличие от других подобных течений в христианском и мусульманском мире заключается в его глубоко секулярной природе, освобождающей от чуждой сакральности.

Этот национализм, зародившийся в Турции – наиболее развитой тюркской державе, на волне освобождения от исламской религиозной традиции, обратился в своего рода “религию” тюркских народов. Центральная мифологема тюркского сознания – понятие об Едином Туркестане, который охватывает всех тюрков, а также, что немаловажно, все земли ими населенные от Средиземного моря до западных провинций Китая. Единый Туркестан – это идеальная реализация цивилизационного тюркского единства, характеризующегося не культурно-конфессиональной идентификацией, как это было в старых “осевых” цивилизациях Христианства, Ислама и Буддизма, но идентификацией этнической. В начале XX в. тюрки впервые манифестировали себя как носителей принципиально новых секулярных цивилизационных ценностей.

Конечно, столь высокий статус в тюркском сознании идеи этнического единства и целостности этнической территории, связан с архаическими представлениями о космической, сакральной значимости кровной, племенной связи. В более или менее отдаленном прошлом потребность в возобновлении этнической общности не раз в своей истории испытывали также и эллины и иранцы, романцы и германцы, славяне и евреи и другие народы, в разное время и по-разному переживая подобную актуализацию племенного чувства в национальном самоосознании. Вместе с тем, для большинства народов Старого Света этничность никогда не становилась главной доминантой вих культурной самоидентификации, как правило оказываясь в подчиненном отношении к другим более общим и интеллектуально содержательным критериям идентичности (конфесиональным, этатическим). Но, Бог не говорил с тюрками, тюркам так и не выпало обрести свою собственную национальную религию. Для тюрков, выдвинувших претензию на самобытность своего духовного бытия лишь в XX в., – причем, в мире давно вымеренной и свершившейся иерархии цивилизационных систем, в мире, который явился продуктом многотысячелетнего накопления духовного опыта дюжиной народов-творцов, – только этничность могла явиться средоточием и главным обоснованием их новейшей культурной самоидентификации. В пантюркизме, как в идейной системе, не потерявшей своего влияния и до сих пор, определяющую роль имеет не столько внутреннее – духовное и генетическое – содержание того или иного феномена культуры, сколько его внешняя пространственная координата, а именно, этнос современного носителя или держателя этого феномена. Духовный пантюркизм поэтому существует только в недифференцированном единстве с пантюркизмом политическим. Несомненно, что со временем, в результате обретения уникального цивилизационного опыта и накопления культурной самобытности различными тюркскими народами пантюркизм может уйти в тень , уступив свое место иным культурным доминантам.

В связи со сказанным не удивительно, что на заре XX в. пантюркизм стал общим знаменателем для всего многообразия ранних тюркских политических концепций, а секулярный пантюркизм – наиболее чистой реализацией базовой мифологемы Единого Туркестана на уровне социальной рефлексии. Те или иные варианты политического пантюркизма в какие-нибудь десять-пятнадцать лет прочно захватили умы наиболее яркой и свободомыслящей тюркской интеллектуальной элиты в Русском Туркестане. Политический, “этатический” пантюркизм прямо угрожал стабильности русской колониальной власти, и на этот раз у нее не нашлось заранее заготовленного ответа на этот идеологический вызов. Русские были захвачены врасплох.

Красная невеста

Февральскую революцию 1917 года, низвергнувшую царскую власть, тюркские интеллектуалы Туркестана встретили с воодушевлением. Местные националисты тщетно надеялись, что демократ и либерал А. Керенский, оказавшийся во главе нового правительства, дарует региону автономию и поддержит тюркское национальное самоопределение. Мусульмане ошиблись: русская администрация не торопилась делиться с ними властью. Разочарованные туземцы (казахи, узбеки, туркмены) в марте 1917 г. делают решительный шаг к организации собственной властной структуры, создав два политических объединения – консервативный Улема Джамияти (“Общество ученых”) и прогрессистское Шура-и Ислами (“Исламский совет”). Между тюркской и русской туркестанскими общинами в результате политической активизации тюрков пролегла полоса отчуждения, русские всерьез обеспокоились перспективой оказаться под властью туземцев.

По этой причине большевиков, появившихся в Туркестане в ноябре 1917 г. и тотчас же занявших предельно жесткую позицию по отношению к националистам, вся русская община от рабочих и крестьян до капиталистов и чиновников царской администрации встретила с ликованием как освободителей.

Логика этих событий в общих чертах повторится через семь десятилетий. Точно так же в 1985–1991 гг. центрально-азиатская интеллигенция будет уповать на демократизм Горбачева, точно так же Горбачев, развернувший “гласность” и “перестройку” в славянских республиках, будет втихомолку укреплять колониальную власть коммунистов, не желая замечать откровенного и бескомпромиссного подавления умеренных националистов в Алма-Ате и Душанбе. Точно также русские общины в Казахстане, Таджикистане, Узбекистане и Киргизии с завидным единством выступят против местного национального возрождения, а в 1992 г. в Таджикистане русские встретят новое уголовно-коммунистическое правительство цветами и с глубоким облегчением. Выборы в представительные органы власти России в 1993–1995 гг. покажут, что политические пристрастия российских граждан, живущих в Центральной Азии, остались неизменными – они по-прежнему наиболее преданная часть электората русских коммунистов и нацистов. История в этом, видно не самом для нее важном деле, явно не утруждает себя новациями.

Итак, 22 ноября 1917 г. тюрко-мусульманские организации созвали в Коканде Все-Туркестанский Конгресс и взяли курс на отделение от России. 1 декабря Конгресс провозгласил создание суверенного государства – так называемой Кокандской автономии. Через несколько дней большевики в ответ на это расстреляли в Ташкенте шестидесятитысячную демонстрацию мусульман, вышедших поддержать Кокандское правительство.

6 февраля 1918 г. Красная гвардия атаковала Коканд. После короткого боя город был взят, Кокандское правительство бежало. По неписанным законам войны, победители три дня грабили город. Точных сведений о жертвах среди мусульман нет, однако численность населения Коканда упала со 120 тысяч в 1897 г. до 69.300 в 1926.

Так начиналось второе покорение Средней Азии русскими, теперь уже под большевистскими знаменами. Коммунисты наступали по древним степным коридорам между Аралом и Тянь-Шанем, по которым в свое время прорывались в Центральную Азию арийские племена, язычники тюрки и монголы, полки Романовых. Вспомним поэму Низами – воинственная северная невеста облачилась, наконец, в багряное, в цвет кровавого большевистского стяга.

В апреле 1918 г. на территории бывшего Туркестанского генерал-губернаторства большевики создали Туркестанскую Автономную Советскую Социалистическую Республику в составе РСФСР. Укрепясь в городах Семиречья, Ферганы, Закаспия они развернули тотальную войну с партизанским движением, охватившим русские владения в Центральной Азии. Партизан коммунисты именовали “басмачами”, словом, обозначавшем на тюркском “грабитель, разбойник”. В 1920 г. коммунистам удалось свергнуть Хивинского хана и объявить территорию ханства Хорезмской Советской Народной Республикой. О покорении Бухары в том же 1920 г. и создании Бухарской Советской Народной Республики мы уже упоминали. Обе республики, формально независимые, фактически находились под полным контролем большевиков и справлялись с растущим повстанческим движением только благодаря русским штыкам. Захваты Бухары Хивы дали новый мощный толчок повстанческому движению по всей Центральной Азии, обширное пространство от Каспия до предгорий Памира охватил огонь борьбы.


SCImago Journal & Country Rank
Видеочат рулетка
rt.fapcams.club
ванна купить
akvarius.su
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL