О ВОЛЕ К КУЛЬТУРЕ.

(Продолжение. Начало в № 1. 1998 г.)

Шариф ШУКУРОВ
Рустам ШУКУРОВ

Русская стихия

Русский солдат, прошедший школы Великой Европейской Войны и гражданской бойни в самой России, не знал ни страха, ни жалости. Русские попытались применить в борьбе с массовым повстанческим движением тотальный террор и тактику “выжженной земли”. С первых же месяцев войны большевики обратили туземное гражданское население в одно из главных действующих лиц развернувшейся драмы, а именно в перманентных заложников в прямом и переносном смыслах.

Институт заложничества широко использовался русскими особенно в первые годы покорения Центральной Азии, когда они в целом проигрывали противоборство с повстанцами, как один из действенных способов возместить недостаток боевой мощи армейских частей. Кроме того, гражданское население рубили пьяные солдаты празднуя победу, его уничтожали в отместку за поражения и понесенные потери. Сказывался психологический фактор, сыгравший не последнюю роль в этой войне – статус мусульман в сознании русского солдата был слишком низок, в отношениях с этими “недочеловеками” солдат не был стеснен никакими моральными границами, в той или иной мере сохранявшими актуальность на русском и европейском (то есть христианском) театрах военных действий. Это было как раз то, что ныне называется геноцидом, который, как оно обычно и бывает, выкашивал в первую очередь самую активную и независимую часть общества, патриотов и интеллектуалов; нечто подобное в Центральной Азии происходило лишь однажды за ее долгую историю – в период монгольского нашествия (кстати, и монголы воевали под красными знаменами). Любопытно, что наиболее достоверная и обширная документация “перегибов” в отношении гражданского населения создавалась в избытке самими большевиками, а именно ответственными работниками многочисленных контрольных комиссий, расследовавших причины хронических неудач армейских подразделений на туркестанском фронте1.

Беспрецедентная по жестокости война сопровождалась совершенно невозможной для Азии левацкой социальной политикой большевиков, которые до второй половины 1921 г. будто нарочно избегали каких-либо действий, могущих умиротворить туркестанское население. Политика большевиков носила выраженный уголовный характер. 28 февраля 1918 г. большевики издали знаменитый декрет № 37, именуемый “хлопковым декретом”. Согласно этому распоряжению, “весь хлопок, находящийся в Туркестанском крае, … конфискуется и объявляется собственностью рабоче-крестьянского правительства… В случае противодействия владельцев – применять меры вплоть до расстрела на месте”2. Более того, коммунисты закрыли базары и запретили свободную торговлю. Следует попытаться представить себе, насколько дика была эта мера для мусульман. Понятие частной собственности – ядро социальной теории Ислама. “Имущество верующего – кровь верующего”, “Кто погиб, защищая свое имущество, – святой мученик” – максимы принадлежащие Пророку Мухаммаду, с VII в. н.э. и до наших дней занимающие ключевое место в мусульманском образе социального мира. Одновременно с этим под запретом оказалась деятельность всех мусульманских институтов – мечетей, медресе, казиатов. Таким образом, ударив по торговле, религии и социальному миру, большевики разрушили принципиальную основу русско-мусульманского компромисса.

Не удивительно, что такого рода политика в 1918–1919 гг. ввергла Туркестан в острый продовольственный кризис. Хлеб в Центральной Азии распределялся властями только среди русского населения. Откровенная безнравственность по отношению к туземцам простодушно афишировалась и теоретически обосновывалась: один из туркестанских коммунистов говорил по поводу голодных смертей среди казахов: “казахи, как экономически слабый народ с точки зрения марксизма, должны будут вымереть; поэтому для революции важнее тратить средства не на борьбу с голодом, а на поддержку фронтов…”3. По советским источникам к 1919 г. погибло 1.114.000 казахов4.

Дело дошло до того, что против коммунистов стали восставать и русские, в массе лояльные большевистской власти. Так, например, подняли мятеж крестьяне-переселенцы в Фергане. Их армия во главе с Монстровым координировала свои действия с басмачами-тюрками.

Уничтожению подвергались не только живые люди, но и их почившие предки, от которых оставались могилы, архитектурные памятники и написанные ими тексты. Разорялись кладбища и святыни, постройки, связанные с мусульманским культом и образованием, в массовом порядке жгли, топили в реках и закапывали в землю книги, писанные на арабице, причем, независимо от их содержания. Последний прием в идеологической борьбе коммунисты практиковали вплоть до 1960-ых годов, последнего, уже хрущевского всплеска коммунистической секуляризации.

Советская власть прошла катком по среднеазиатской жизни. Огонь небесной ярости, как в чуму, как в Судный День, пал на всех, не различая друзей и врагов, бедных и богатых, правых и виноватых5.

Самое время задаться вопросом – что случилось с русскими, и разве возможны такие метаморфозы, свершившиеся в течение считанных месяцев, которые превратили вполне респектабельную русскую колониальную власть в шайку головорезов?

Одно из объяснений можно почерпнуть из уже приводившейся мысли Н. Бердяева о “женской” хаотической черте в русском духе. Царская власть – власть глубоко европеизированного дворянства, как стальной панцирь, скрывала под собою природную стихию народного сознания. Случайно ли, что одним их хрестоматийных образов гражданской распри в России стала женщина-чекистка, предпочитавшая сама пытать и расстреливать контрреволюционеров? И случайно ли, что панегиристы народной власти стыдливо умолчали этот героический образ палача в юбке, хорошо известный из воспоминаний проигравших белогвардейцев?

Центральную Азию поставила на колени чуждая здравому смыслу женская неуемная ярость в сочетании с быстро набиравшей силу военной машиной. Сверхъестественный страх перед русской жестокостью, превышающей меру достаточного, надолго осядет в сердцах таджиков и тюрков. Этот страх не выветрился из подсознания до сих пор.

Национальное размежевание

Ожесточенное сопротивление мусульман, а также тактический отход большевиков в 1921 г. от ультралевацкой социальной политики, подвигнули русскую власть обратиться к теоретическому опыту царской администрации. Коммунисты убедились, что тотальным подавлением они вряд ли скоро усмирят туземцев и канализировали энергию разрушения в двух уже знакомых нам направлениях – антиисламском и антииранском. Эта по сути старая идея была облечена в новую фразеологию: стратегическая задача была сведена к демонтажу арабо-иранских исламских структур, которые, как пережиток феодального прошлого и источник средневекового мракобесия, тормозят движение миллионных масс тюркских тружеников к светлому будущему, теперь, правда, коммунистическому.

Опора на тюркский деисламизированный элемент превратилась в один из столпов большевистской политики. Склоннаџя к примитивному мифологизированию политическая рефлексия коммунистов узрела в тюрках некий эликсир, который революционизирует всю Азию.

В этом смысле очень показательна начальная история взаимоотношений коммунистов с Мустафой Кемалем Ататюрком, вождем обновленной после поражения в Мировой Войне Турции. Москву воодушевил решительный разрыв Кемаля с исламской традицией, его ориентация на построение секулярного мононационального государства. В 1919 г. в Турции разразилась внутренняя распря. Мустафа Кемаль возглавил национал-патриотические силы, выступавшие против унизительного мирного договора, который был навязан султанскому правительству Антантой. Гражданская война, которую вели кемалисты со стамбульским правительством в 1919–1922 гг., закончилась победой повстанцев, во многом благодаря русской помощи золотом, оружием, боеприпасами. Летом 1920 г. в критический для кемалистов момент первая партия русского оружия была отгружена в Трабзонском порту. На дружественные отношения между Кемалем и большевиками почти не повлияла даже неудачная попытка Москвы организовать в Турции коммунистическую революцию. Турецкаџя компартия, организованная в сентябре 1920 г. в Баку, была разогнана Ататюрком летом 1921. Истоки современной проблемы Нагорного Карабаха восходят как раз ко времени большевистско-кемалевского флирта. Россия под давлением Турции передала Карабах и Нахичевань, населенные преимущественно армянами, соседнему Азербайджану, клиенту Мустафы Кемаля.

Итак, в течение 1920 г. идея компромисса с туземцами-мусульманами, и в частности, туркестанскими, завоевывала все больше сторонников среди ответственных работников. Двери партийных, советских и даже штабных кабинетов стали приоткрываться для местных коллаборационистов. Русские прибегли и к помощи более европеизированных турецких военнопленных Великой войны, содержавшихся царской администрацией в Туркестане. Пленные турецкие офицеры попадали в партийные и советские органы, во множестве становились учителями в новых секулярных школах. Как некогда царские чиновники желали вложить в умы тюрков “русскую идею”, так и большевики понадеялись на быструю коммунизацию деисламизированного тюркского элемента, и, подобно своим предшественникам, чуть было не просчитались.

Интеллектуально и политически активный элемент среди коллаборационистов, элита туземного коммунистического движения состояла из тех тюркских националистов, в большинстве своем сознательных пантюркистов, которые для себя убедились в бесперспективности вооруженной борьбы с русскими. Признание верховной власти коммунизма тюркскими националистами отнюдь не было бескорыстным: многие из них в ближайшей перспективе надеялись при помощи русских штыков построить в Центральной Азии единое государство тюрок (и пусть даже под эгидой Москвы), которое включило бы в себя Русский Туркестан, Бухарский эмират и Хивинское ханство. То есть с помощью русских они втайне надеялись создать то, против чего русские с их же помощью столь отчаянно дрались.

Однако на этот раз русские, вовремя заметив опасность тающуюся для России в этом обширном государственном формировании, действовали решительно и быстро. Их бесспорное силовое преимущество, обеспеченное в основном русской по составу Красной Армией и органами ЧК, решило все дело. Русские изобрели план этно-территориального “размежевания” Центральной Азии на несколько социалистических республик, сателлитов Москвы. Принцип размежевания на первый взгляд казался простым: отдельные государства будут созданы для самых многочисленных народов, малые народы войдут в состав того или иного государства по соглашению между главными субъектами дележа. Идея размежевания получила теоретическое обоснование в одном из базовых принципов социально-политической доктрины марксизма – в концепции “права каждой нации на самоопределение”. Получилась великолепная и абсолютно неуязвимая связка: всякий из местных коммунистов, кто бы захотел выступить против идеи русских, подверг бы тем самым сомнению истинность марксизма. А такого рода сомнения в те жестокие и чуждые щепетильности времена нередко приводили в расстрельные подвалы местной чеки.

Первой акцией в реализации плана русских по разделу Туркестана явилось выделение в августе 1920 г. из обширной Туркестанской республики Киргизской Автономной Советской Социалистической Республики в составе РСФСР, переименованной в 1925 г. в Казахскую АССР6.

Как и следовало ожидать, кристаллизация идеи русских о размежевании вытолкнула из рядов компартии ряд виднейших националистов, некоторым из которых удалось бежать и включиться в повстанческую войну с большевиками. Наиболее серьезной попыткой такого рода явилась акция Энвера-паши, легендарного турецкого полководца и зятя последнего оттоманского султана и халифа. После поражения Турции в Мировой Войне Энвер-паша бежал из Турции и в конце 1921 г. прибыл по просьбе московских коммунистов в Бухарскую республику, чтобы помочь в борьбе с басмаческим движением. Вместе с несколькими высшими чиновниками из национал-коммунистического правительства Бухары (среди которых были и турецкие военнопленные) Энвер-паша, отправившись в горную Бухару, на территорию современного Таджикистана, попытался объединить разрозненные повстанческие отряды и создать там некое подобие регулярной армии для борьбы с большевиками. Лозунгом Энвер-паши было создание в Туркестане единого исламского (читай “тюркско-исламского”) государства. Однако Энверу и его турецким офицерам не хватило ни средств, ни времени, ни политической гибкости для создания единого фронта борьбы с большевиками. Летом 1922 г. русские без особых усилий разгромили формирования Энвера-паши, который вскоре погиб в одной из стычек в Кухистане. Лишь в середине 1990-ых годов турецкие власти осмелились попросить коммунистических правителей Душанбе о передаче им останков знаменитого военного министра, покоящихся в таджикистанской земле.

Опасные рецидивы сепаратизма и антирусского пантюркизма в среде тюркских коммунистов заставили Россию поторопиться с размежеванием. Кроме прочего, предложение московских товарищей имело много привлекательных сторон и для туземных товарищей, суля последним несомненное повышение их статуса и быстрое их превращение из комиссарских прихлебателей со смутным будущим в настоящих министров особых государств. На партийных собраниях разного уровня началось жаркое обсуждение проектов будущего устройства Центральной Азии. Предполагалось, что на территории Русского Туркестана, к которым планировалось “добровольно” присоединить земли Бухарской и Хивинской республик, возникнут национальные государства не только казахов, но и узбеков, туркмен и киргизов. Что характерно, статус “главного коренного народа”, имеющего право на создание собственного государства, не получили лишь таджики, которые составляли этническое большинство бывшего Бухарского эмирата, Зарафшанской, Ферганской и ряда других областей Русского Туркестана. Таджиков было примерно столько же, сколько казахов, и втрое больше, чем киргизов или туркмен. Установка на рассеяние и культурное подавление иранского элемента в Центральной Азии отчетливо проглядывает в словах одного из туземных коммунистов: “Средняя Азия по национальному составу является страной, где преобладающей национальностью являются узбеки, киргизы (читай – “казахи и киргизы” – Авт.), туркмены и затем, отдельные мелкие народности”7.

Что же сами таджики? Таджики, оказавшись народом нон грата, были полностью деморализованы. Впервые за многие сотни лет им нечем было ответить на вызов завоевателей. Их единственное оружие – культура, на этот раз им не помогло. Для русского солдата и коммуниста иранская культура виделась не более чем изощренной формой варварства. Этнические таджики приняли относительно скромное участие в антибольшевистском повстанческом движении (на территории современного Таджикистана воевали в основном тюркские повстанцы), но составили большинство тех не считанных до сих пор сотен тысяч переселенцев, которые бежали из зоны русского контроля на юг за Амударью. Не смогли они создать и эффективной коллаборационистской структуры. Их коммунисты до самых последних времен всегда оставались слабы и не имели веса в союзной иерархии (за исключением, пожалуй, одного – Бабаджана Гафурова, действительно значительного партийного и общественного деятеля 1940-1970-ых гг.). Вместо этого таджики породили наихудший род коллаборационизма: из их среды вышли коммунисты, поддержавшие пантюркизм и обосновавшие концепцию, по которой таджиков, как нации не существует, ибо таджики – это якобы узбеки, говорящие на испорченном языке персидских завоевателей, вторгавшихся в Центральную Азию. Эти идеи развивались в Бухаре еще до большевистской революции среди многих джадидов – пантюркистских прогрессистов, сплошь этнических таджиков. Эти-то джадиды, вступив в компартию, и заняли ключевые посты в правительстве Бухарской республики, проводившем последовательную сегрегационную политику по отношению к этническим таджикам.

Итак, в итоге национального размежевания, произошедшего в 1924 г., в Центральной Азии возникло четыре тюркских государства: Узбекская ССР, Туркменская ССР, а также Кара-Киргизская АССР в составе РСФСР (с 1925 г. Киргизская АССР) помимо уже существовавшей Киргизской (Казахской) автономной республики. Наконец, в 1936 г. Казахская и Киргизская автономии получили статус союзных республик. Вновь образованные советские республики дружно вошли в декабре 1924 г. в СССР. Дело было сделано, московские коммунисты подчистую обыграли местное националистическое движение, союзные и автономные среднеазиатские республики, снабженные фиктивными конституциями, оказались под полным контролем России. Этого русским удалось добиться в немалой степени благодаря полной централизации властных и силовых структур. Высшие ступени единых на весь СССР партийной, советской, военной и полицейской систем находился в Москве. Местные органы власти представляли собою классические сатрапии во главе с туземными царьками, деспотичными со своими подданными и искательными с русскими товарищами из Москвы.

Уже в период обсуждения принципов национального размежевания наметились основные темы разногласий между центральноазиатскими народами. Самый значительный комплекс противоречий вызрел вокруг Узбекистана, претендовавшего на ведущую экономическую, политическую и культурную роль в регионе. Узбекистанским коммунистам, как одной из самых мощных и авторитетных партийных фракций, удалось выторговать у верховного арбитра – Москвы, воистину, львиную долю, которая включила в себя наиболее богатые и развитые земледельческие и промышленные районы бывшего Бухарского и Хивинского государств и Русского Туркестана.

Давняя узбекско-туркменская вражда потеряла к тому времени былую остроту, однако некоторая напряженность сохранилась вокруг Хорезма – ядра Хивинского ханства, отошедшего к Узбекистану. Около 120 тысяч туркмен и поныне живет на территории Узбекистана: в Хорезмской, Бухарской областях, а также в Каракалпакии8.Потенциальным предметом соперничества остаются юго-восточные территории Туркмении, а именно область Чарджоу, населенная в основном узбеками, а также проблема распределения между Туркменией и Узбекистаном воды Амударьи, от которой целиком зависит состояние сельского хозяйство обеих республик.

Неизменной константой в отношениях между Узбекистаном и Киргизией стал территориальный спор за плодородную и издревле урбанизированную Ошскую область в Ферганской долине, населенную значительным числом узбеков, которую русские, “пожалев” киргизов, степной и горный народ, отдали Киргизии.

Казахско-узбекские противоречия имеют не только территориальный, но и политико-региональный характер. Во-первых, в Узбекистан вошло ряд земель, в частности, вокруг Ташкента и в Каракалпакии, населенных казахами. Во-вторых, Казахстан активно оспаривал и оспаривает у Узбекистана роль экономического и политического лидера в Центральной Азии. В советское время это выражалось в соперничестве за более высокое место в иерархии коммунистических республик, за особую приближенность к Москве.

Однако наиболее взрывоопасные противоречия национальное размежевание заложило в таджикско-узбекские противоречия. Поначалу о создании таджикского государства не было и речи. Вопрос о таджиках попытались поднять таджикские коммунисты и были неожиданно поддержаны казахами, которые опасались чрезмерного усиления Узбекистана. С тех пор не раз в советское время казахские и таджикские коммунисты блокировались в спорах с Ташкентом. В 1924 г. Москва дала таджикам автономию в составе Узбекистана, в которую вошли самые отсталые горные районы Бухарского эмирата без единого города.

Образование независимой от Узбекистана Таджикской ССР произошло в конце 1929 г. Этому помог случай, а именно реанимировавшиеся “индийские грезы” России. В начале 1929 г. в Афганистане вспыхнуло восстание некоего Бачаи Сакко, исламского радикала и этнического таджика, свергнувшего афганского короля Аманулла-хана, давнего друга русских. Русские решили попытать счастье в Афганистане и выслали якобы на помощь королю корпус Примакова, который занял город Мазари-Шариф в 60 км южнее афганско-советской границы. Не исключено, что истинным назначением этой кампании была аннексия северных провинций Афганистана, населенных преимущественно таджиками, узбеками и туркменами. Однако авантюра не удалась, какие бы цели не преследовали тогда коммунисты, им пришлось после нескольких неудачных для них стычек с повстанцами ретироваться из Афганистана. Осенью того же года афганский король сам сумел восстановить свою власть в Кабуле и казнить лидера повстанцев.

Тем не менее Сталин посчитал не лишним иметь на советско-афганской границе карманную республику таджиков, к которой можно было бы при случае добровольно присоединить афганских братьев по крови.

В ходе реорганизации Таджикской автономии в союзную республику таджикам отказали в их претензиях на Бухару, Самарканд и другие области с таджикоязычным населением, сойдясь на том, что, по словам одного русского коммуниста, “Бухара слишком жирный кусок для таджиков”9.К новоиспеченной республике присоединили лишь Ходжент с частью Ферганской долины со значительным узбекским населением.

После раздела Центральной Азии партизанская борьба пошла на спад. Это объяснялось и истощением повстанческого движения, раздробленного на множество враждовавших друг с другом локальных отрядов самообороны, а также и тем, что Россия, завершив гражданскую войну на других территориях, смогла сконцентрировать в Азии значительные силы. Наиболее непримиримо и бесстрашно дрались туркмены, последние мятежные оплоты которых уничтожали с применением авиации и танков уже в 30-ых гг. Островки сопротивления вплоть до конца того же десятилетия сохранялись в Фергане и Южном Таджикистане.

Община демиургов

Коммунисты разрушили до основания исламскую социальную систему, введя в Центральной Азии, как и на всей территории СССР, однотипные европейские институты. Для укрепления своей власти русские прибегли и к другому мощному средству: к русской переселенческой колонизации.

Первенство в изобретении этого средства опять же принадлежит царским чиновникам. Первая переселенческая волна русских в XVIII–XIX вв. была направлена в казахские степи. Начальный этап переселения был связан с завоевательным движением казачества – населения русских пограничных марок. В XIX в. казаки из Оренбурга, Уральска и Сибири, принудительно переселяются правительством в устье Сыр-Дарьи и в Семиречье. Коренное казахское и киргизское кочевое и оседлое население вытеснялось при этом на юг. В связи с экономической неэффективностью казацких хозяйств с конца XIX в. администрация начинает переселение в Центральную Азию крестьян из России, большинство из которых оседало в Фергане и Закаспии. Русские поселения появляются во всех значительных городах Туркестана; русские кварталы, как правило, строились в непосредственной близости от старого города. В них поселялись чиновники местной администрации, военные, торговцы. Русские составляли в Самарканде к 1908 г. около 11% населения, в Коканде к 1911 г. – 5%, в Ташкенте – около 30 %.

Однако настоящий переселенческий бум начался при большевиках. Колонизационная волна слагалась из двух потоков: добровольные переселенцы (в основном представители промышленных профессий, меньше – крестьяне); принудительные переселенцы – раскулаченные, ссыльные из уголовных и политических преступников. Особая тема – переселение в Центральную Азию репрессированных народов, чем-либо не угодивших коммунистам: крымских татар, поволжских немцев, турок-месхетинцев, греков, чеченцев, корейцев и других. Если в Сибирь ссылали неблагонадежных индивидов, то в Среднюю Азию – провинившиеся народы. Попутно отметим, что и в древности Центральная Азия нередко становилась убежищем гонимых сект и народов, которые однако, в отличие от советского времени, поселялись тут добровольно.

Москва в этом вавилонском смешении культур и народов, не имевших никогда прежде навыков сосуществования и даже не знавших о существовании друг друга, узрела (и не без оснований) мощное орудие русификации региона. Собранным отовсюду народам приходилось, чтобы хоть как-то понять друг друга, обращаться к услугам языка “интернационального общения”, то есть русского.

Именование “русские” для Центральной Азии обнимает не только этнических русских, но и других европейцев, для которых русский стал родным: украинцев, белорусов, европейских евреев, немцев, армян, а также обрусевших метисов. Сейчас термин “русскоязычное население” приобрел почти официальный статус. Русскоязычные, как некая трансэтническая группа, отделяют себя от, как они говорят, “местных”, слово это также приобрело терминологическое значение, обозначая все автохтонное население.

Согласно расхожим идеям коммунистического времени, традиционные культуры среднеазиатских народов, являются реликтом феодального прошлого, который в процессе “развития” с необходимостью будет изжит, а бытие среднеазиатских жителей предельно приблизиться к “передовому” бытию населения европейской России. Русские в этой схеме играли роль “старшего брата”, обучающего прогрессу, когда пряником, а когда и кнутом. Поэтому не удивительно, что русские переселенцы, заметную часть из которых составили маргиналы, не нашедшие достойного себе применения на родине, составили в Центральной Азии особый учительствующий и потому привилегированный класс. Следует особо подчеркнуть эту характерную психологическую установку русскоязычной общины: она ни в коем случае не вживалась в наличную этно-культурную среду, но непременно ее изживала.

В большевистское время русская община несла в себе коллективное демиургическое и мессианское сознание разрушителей отжившего и строителей спасительного будущего. В этом смысле, конечно, ментальный опыт русских колонизаторов в среде туземцев не совсем уникален, отчасти перекликаясь, например, как давно подмечено аналитиками, с опытом французов в Северной Африке. Однако во всемирной истории колонизационного движения именно в русском колонизаторе эта демиургическая функция все же воплотилась наиболее полно, и прежде всего в силу той первостепенной роли, которую играло “воспитание Человека” в марксистской социо-этической доктрине, в силу того, что каждый русский в Азии рассматривался не только как носитель высших гуманитарных, технических и бытовых знаний и навыков, но, в идее, скорее как “вероучитель”, “апостол марксизма”.

Подтверждает сказанное и уже совершенно беспрецедентное отношение русских к живым, еще не вышедшим из обращения предметам городского и сельского азиатского быта – книгам на арабице, зданиям мечетей и медресе, местным костюмам. Они, если не уничтожались, то тезаврировались, обращались в “памятники искусства”, превращаясь в мертвые экспонаты “прошлой жизни”. Еще не умершую цивилизационную традицию губили ее преждевременной мумификацией, переносом в плоскость музейного посмертного бытия. Этот прием оказался мощным орудием отчуждения от собственной культуры новых поколений мусульман, и может быть даже более мощным, чем простое уничтожение тех же самых вещей. Мусульмане продолжали физическое существование после угасания своего собственного духа, в тягостной среде их собственной разлагающейся культуры.

Недавняя коммунистическая реальность создала уникальные в своей парадоксальности ситуации. Например, начиная с 40-ых годов в Душанбинской высшей педагогической школе зарплата преподавателей и стипендия студентов, работавших и обучавшихся на факультете русского языка и литературы была выше, нежели на факультете таджикского языка и таджикской литературы. А в 60–70-е гг. в среднеазиатской русской школе изучению английского или французского языка отводилось столько же часов, сколько изучению языка и литературы коренной нации. Истинное просвещение связывалось с русской культурой. Критерий образованности для таджика и тюрка – знание русского разговорного и письменного языка в совокупности с поверхностной приобщенностью к проявлениям русского быта и культуры.

Подавляющее большинство русских в Центральной Азии не знает языка коренного народа даже в тех пределах, чтобы переговорить с мусульманином-продавцом на базаре. О знании литературной речи русскими и говорить не приходится. Обычный среднеазиатский русский живет в “малой России”, не обладая ни малейшим интересом к современной культурной жизни коренной нации. Авторам книги не раз приходилось изумляться, когда русские, родившиеся, предположим, в Душанбе или в Ташкенте, и прожив там всю жизнь, не могли назвать ни одного современного таджикского или узбекского поэта.

Русские газеты колониальных окраин пестрят выражениями вроде “мужчина (женщина) местной национальности”, “местный язык”. Именование “местный” в устах русского невольно скрывает под собою собственное имя коренного народа, аккумулирующее в себе все своеобразие и уникальность его исторического и культурного бытия. У русского обывателя не поворачивается язык, чтобы назвать имя народа, на земле которого он живет. Этнокультурную характеристику русское сознание заменяет пространственной. Для русского обывателя все покоренные земли сливаются в некое смутное однообразное пространство, лишенное конкретных характеристик и именуемое просто “местностью”, населенной “местными”. Важно не то, что на этой конкретной земле живет таджик, литовец или молдаванин, важно то, что он – “местный”, отличный от русского.

Более того, “местные” – в иерархии самого русского сознания именование отнюдь не принижающее, но, напротив, скорее эвфемизм: в эмоционально окрашенной непечатной речи оно то и дело заменяется именованиями “звери”, “чурки”, “чернозадые”, что в своей откровенности вполне отражает самоощущение русских по отношению к тем народам, что оказались под их властью.

Описываемый феномен вполне объясняется существованием архетипического и общего для всякого человеческого сознания механизма разделения мира на “свое” и “чужое”, структуризации и иерархизации объектов внешней для рецептирующей культуры среды. Созревание культуры, культурного сознания идет по пути именно “о-свое-ния” этих чужих и чуждых культурных объектов; в этом и заключается исторический смысл встречи и контакта между гетерогенными культурными традициями. В этой связи излишне говорить особо о том, насколько глубоко имперский опыт изменил облик западноевропейской культуры, западноевропейского сознания. Напротив, опыт русского колониализма вряд ли в действительности расширил, как можно было бы ожидать, культурные горизонты “своего” в русском духе. Условия игры, заданные господствовавшей марксистской идеей, обрекали русских на претенциозное, невознагражденное учительство, бесплодное для них самих и мучительное для их учеников.

Изоляционизм русских сыграл с ними, в конце концов, злую шутку и в социальной плоскости: они оказались на обочине реальных, а не придуманных марксистскими теоретиками процессов, которые развивались подспудно в советское время, а в 1980-ых и 90-ых гг. вдруг и разом стали определять ситуацию в регионе. В правление Горбачева русская община неожиданно поняла, что ее ценности уже не являются приоритетными для “местных”, что ее привилегии (высокие зарплаты, хорошие квартиры, достойное место на службе) оказались под угрозой.

Один из новых мифов, царящих среди русских в бывшем Союзе и активно используемых в политической борьбе в самой России – миф о неком притеснении русских в соседних республиках, и даже об угрозе жизням 25 миллионов русских, живущих на чужбине. Однако отметим, что нигде, даже в зонах войны (в Таджикистане, Армении, Азербайджане, Грузии и даже в Чечне) антирусские настроения не обострились до того, чтобы вылиться в массовое физическое насилие по этническому признаку, в погромы. Русские продолжают недооценивать своих бывших младших братьев, думая о них хуже, чем те суть на самом деле. Русских не притесняют, им не угрожают расправой – у них отбирают их демиургический статус.

Охватившая русских психологическая ломка, связанные с ней страхи за свое будущее, за саму жизнь – неизбежное следствие деколонизационных процессов. Нынешнему поколению русских приходится расплачиваться за слишком скороспелые и самоуверенные прожекты давно почивших политиков.

Но существует и еще одна сторона жизнедеятельности русскоязычной общины в Центральной Азии. Понять современную культуру Центральной Азии без учета вклада русскоязычного и собственно русского интеллектуального компонента нельзя. Мы уже говорили о том, что Центральная Азия и в древности и в новые времена становилась убежищем не столько индивидов, сколько компактных социальных групп. В советское время Центральная Азия служила как место принудительного поселения интеллигенции из центральных районов СССР. Ученые и художники, высококлассные преподаватели и работники музеев русского и еврейского происхождения были проводниками европейской культуры в разоренной и обескровленной Центральной Азии. Их вклад в официальную советскую культуру был весьма и весьма велик. Достаточно сказать, что все более или менее значительные труды по истории, искусству и культуре Центральной Азии писались именно ими, либо при их непосредственном участии. Судьба многих из них была драматична и в то же время захватывающа. Обездоленные и униженные они нашли в себе силы принять чужую азийскую культуру и стать бескорыстными ее проводниками. Хотя последняя характеристика– бескорыстие, точна лишь отчасти, ибо им, лишенным родины и обретшим ее вторично в столицах азиатских республик, пришлось работать под тяжелым грузом национальной конъюнктуры, пришлось превратиться в фактических разработчиков новых национальных мифологий. Особенно активны в этом были ученые (историки, искусствоведы и археологи) Ташкента.

В 30–40-ых гг. нашего столетия большая группа ярких интеллектуалов жила в Бухаре. Странное и вместе с тем закономерное явление: Бухара, один из величайших городов мира, вопреки всему так и не стала далеким провинциальным центром советской империи, а вновь, как в прежние времена, – сыграла роль средоточия интеллектуалов. Но теперь это были интеллектуалы гонимые, лишь волею судьбы оказавшиеся в былом центре просвещения восточной части исламского мира.

В среде русско-еврейской диаспоры Бухары, Ташкента, Душанбе, Бишкека, Алма-Аты был и бывший высокопоставленный чиновник царской туркестанской администрации (А.А. Семенов), русский разведчик на Востоке и востоковед, и достигший высоких ступеней посвящения масон (Юренев), ставший знатоком Бухары и ее культуры, и яркий московский искусствовед (Ремпель), разработавший мифологическую историю искусства Узбекистана. В Коканде и Душанбе жила разлученная сибирской ссылкой и вновь не соединившаяся пара прекрасных художников из Москвы (Фальбов?). Фальбов был последователем Сезанна и создал в ссылке собственную теорию цветовой гармонии, которую уже в преклонном возрасте он воплотил в жизнь в Душанбе. Этого художника мало кто знает даже в Москве. Надо сказать, что особенно сильными и по творческому заряду мало уступающими метрополии были и остается до сих пор русские и русскоязычные художники в Фергане, Бишкеке, Ташкенте, Алма-Ате.

Эти художники, оказавшись изгоями на своей родине, не стали родными и для культуры Центральной Азии. Они живут своей замкнутой корпоративной жизнью, мало кто из них знает местные языки, но к автохтонной культуре сохраняют отношение предельно уважительное. Они безвестны, о них нет серьезных книг и альбомов. Судьба их драматична.

Большей социальной устойчивостью и связями с европейской Россией отличаются ученые. Но и они достаточно автономны. Тот факт, что гуманитарная русско-еврейская интеллигенция так и не оставила после себя значительных научных школ, говорит о многом. У них есть ученики, но они, как правило, уступают своим учителям если не по таланту, то по знаниям.

Хотя и русская интеллектуальная элита ощущает некий дискомфорт от сознания того, что подъем национального самосознания посягает на их интеллектуальное доминирование в обществе. Это чувство однако не гонит их с насиженных мест, они продолжают пользоваться уважением и поддержкой национальной интеллигенции. Они, в отличие от большинства в русской диаспоре придерживаясь либеральных взглядов, пытаются приспособиться к новым условиям. Это легко понять: диапазон их мышления достаточно широк и в подъеме национальных культур они усматривают несомненный позитивный заряд.

***

Итак, брак Центральной Азии с Россией, начавшийся столь многообещающе, все же нельзя назвать счастливым. Россия оставляет после себя огромные пространства, ввергнутые в экологическую катастрофу, пустые заводы (ибо за 70 лет своей власти русские культуртрегеры так и не подготовили себе замену из мусульман), задавленные национальные традиции, пребывающую в страхе русскую диаспору.

Но нетрудно заметить и позитивные стороны русского колониального опыта. Русские развели двух могучих борцов – таджика и тюрка, которые, сцепившись во многовековой схватке, обессилили настолько, что оторвать их друг от друга мог только сторонний арбитр. Тюркские народы – казахи, узбеки, туркмены, киргизы – впервые обрели полноценную национальную государственность и шанс на развитие новой тюркской культуры, освобожденной от исламо-таджикского учительства. Заслуга русских в этом колоссальна.

Вместе с тем, не устаешь удивляться беззаботной готовности русских к любым самым масштабным переделкам мира, к очередным “перестройкам”. Вступив в Центральную Азию, они за несколько десятилетий превратили мусульманское общество в секулярное, тюрков – сельский и по преимуществу кочевой народ, они поселили во множестве городов, таджиков – народ по преимуществу городской и книжный, превратили в горных скотоводов и крестьян.

При всех обширных и непоправимых издержках русского и, особенно, коммунистического владычества в Туркестан вторгся могучий порыв свежего ветра. Уникальное пространство Центральной Азии, в котором на структурном, глубинном уровне слились Восток и Запад, таит мощные, только начинающие развертываться творческие потенции.



1. Попутно отметим, что военная слабость российской армии, недвусмысленно проявившаяся в чеченской войне 1993–1996 гг., вновь подтолкнула ее к неоправданному насилию по отношению к гражданскому населению, что в свою очередь вызвало ответные акции чеченских вооруженных сил на российской территории.
2. Гражданская война, М. 1924 т. с. 30
3. Мустафа Чокай-оглы. Туркестан под властью Советов. Париж. 1935. - С. 44.
4. Там же. С. 45
5. Шукуров Р. Из воспоминаний двух бухарцев // Социум. 11/12. 1992. -С. 42–49
6. Первое время русская традиция именовала нынешних казахов и киргизов, народы родственные и близкие, соответственно "киргизами" и "кара-киргизами"/
7. Масов Р. История топорного разделения. Душанбе. 1991. -С. 32
8. CAACC, vol. 9/2, 1990, p. 5
9. Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма, Ф. 62, оп. 2, д. 1744, л. 36.

SCImago Journal & Country Rank
build_links(); ?>
Реклама UP - ВВЕРХ E-MAIL